Золото серебра или беседа с молчаливой мисс-фото

Впервые я увидал модель мисс-фото в районном Доме культуры в контражуре со спины, она опережала меня в гулком коридоре по направлению к встречному свету. Тело ея двигалось гуттаперчево, контур черных колгот лучился какой-то лимонной пылью, мисс была схвачена сиреневым мини-платьем, она перемещалась по линейке-невидимке, журавль на коньках, если описывать в шутку, чтобы не впасть в серьезное очарование от ее мутно размытых коленок и бурых волос.

Мне кажется, что в ее коллекционных формах прячется, изменяясь, потенциальный скелет еще не достигшего нас созвездия, которое уже может включаться в гороскопы и предсказывать судьбы белков и аминокислот, компьютерных сетей, природных зон и морских сражений. Дикие юноши представляли бы ее переодетой в серебряную волчью шкуру, перепачканную губной помадой фиалкового цвета, а можно - в роскошное, намеренно дорогое вечернее платье из гардероба жен "новых русских", наряд, который шуршит при ее приближении, словно пронесшийся рой велосипедистов, сцепленных единой скоростью на пустынном треке.

Модуль современной красоты спутался с вампиризмом, сволочизмом, динамизмом, от чего чаще всего страдают ее обладательницы, чьей обаятельностью на секунду остановлены реакции бизнесменов и наивно поражена "некрасивая девочка", которая, по Заболоцкому, "Среди других играющих детей... напоминает лягушонка. Заправлена в трусы худая рубашонка..." и т.д. Включите ТВ, и вот в инфернальном дыму видеоклипа мы зрим шеренги варьете в кожаных клепаных бюстгальтерах, как эти наступающие красотки распинают копытами беспомощную неженку-жертву в разрушенных промышленных пространствах деградирующей, кровосмесительной цивилизации. И это, конечно, только образ, содержащий соотношение категорий красоты, а не клич к насилию, как полагают самооправдывающиеся моралисты. "Каждый ангел ужасен", - писал Рильке, последний поэт доиндустриального мира. Но у Пастернака мы находим, что "корень красоты - отвага". Так что отношения между ужасным и прекрасным полемичны и запутанны.

В брутальной красоте есть крутая склонность к самоуничтожению, к внутренней агрессии. А состояние тургеневского муарового покоя относится к красоте, созданной дл единичного созерцателя, познавшего ее душу в муках. Выразительность моей подопытной мисс-фото была нейтральна, лишена агрессии, и даже дышала невинностью. Кьеркегор говорил, что невинность - это только результат неведения. И, заглядевшись на мисс, я думаю, насколько всеведуща ее красотами и как она сама чувствует и понимает ее? Как могли бы воспринимать ее, например, генералы тридцатых годов, эти кровавые пупсы из черно-белых дергающихся лент? Я испытываю свое воображение на оселке вкусов архаического генералитета, потому, что обычно эталон красоты в социальном смысле слова подтверждается вкусом и расположением власть имущих. Звезды требуют капиталовложений и силы, избранницы завяли бы без жизни напоказ. Через невинную красоту нашей страны прогнали миллионы жертв, и красота не спасла их, а теперь и сама может погибнуть в экологическом коллапсе.

В начале нашей беседы мисс казалась застывшей и озабоченной. В ситуации перекрестных конкурсов и отборов победительниц непрерывно судят, у них и возникает психология благородных подсудимых, которых еще могут взять на поруки дилеры, работорговцы и модельеры. И я решил поговорить с мисс о фотографии, чтобы обойтись без журналистской напористости.

Я занимался чуть-чуть фотографией из-за денег, когда было немыслимо появляться в журналах литературных. На Каменном мосту обнаружил определенную точку и расставлял группы туристов перед "трояком", т.е. в той части моста, откуда открывается панорама, воспроизведенная на советской трехрублевой купюре. Короче, карточки выходили "со стебом". Туристы и не подразумевали, каков план у них за спиной, а я развлекался.

Но что нужно, чтобы стать мисс-фото? Есть свежую зелень с рынка, но еще важно найти в себе дар прикосновения к фотопленке чуть ли не в физическом смысле, чувствовать распределение света всем телом: опытные модели осваивают световую стихию самостоятельно, их не нужно "ставить", они угадывают выгодную светотень без указки. Нужно впитывать серебро фотопленки, переносить его на себя, а потом фотографировать собой всю страну, научая других видеть через себя. Население влюбляется в свое отражение, нарциссирует, разглядывает веками свой мгновенный портрет, снятый, как писал поэт, через зрачок черта.

Современная фотокамера - это хорошо организованный, уменьшенный в размерах театр, по-античному демократический. Относительно доступный. Итак, модель, "въезжая" в поле видоискателя, попадает на сцену как таковую. И дальше образность сценического устройства театра почти совпадает с рабочими возможностями объектива. Силы света и тьмы регулируются, смешиваясь, поворотом кольца диафрагмы. Пространственные координаты меняютс вглубь, но можно и вширь, по горизонтали, растаращивая угол зрения линзы зумом.

Широкий угол обнимает большее количество предметов, а длинный фокус - наоборот: спрессовывает пространства, все запихивает в одну точку, как спешащий утрамбовывает все в единственную сумку. Зум - это музыкант пространств, пульс диапазона: дальше - выше и пронзительней, ближе - басовитей и глуше. Зум - когда внимание и скорость интуитивного выбора кадра совпадает с представлением о человеческом масштабе, - скорость перемен приблизительно такова, что успеваешь все разглядеть по дороге. Зум, когда получаешь от него удовольствие, плюс к необходимости, приближает вещи со скоростью аккуратного движения довоенного европейского автомобиля, дипломатично въезжающего в ворота кадра. Этот тип объектива вносит киношное измерение в фотографирование. И потом в нем есть момент силы, он напяливает пространство на ваш глаз.

Наконец, аппарат выбирает жизненное пространство дл намеченного героя с помощью волшебного кольца глубины резкости, объектив связывает количество необходимого света с обжитостью пространства. Это сотрудничество резкости и диафрагмы, их функция.

Шаг назад - и вы больше не существуете как твердая форма, расплываясь в небытии. Вы оказываетесь при определенном освещении как бы между двумя безднами в зоне резкости, на своем островке. Такой же провал и мутная бесформенность вас ожидают, шагни вы вперед. Полоса вашего существования строго определена, и вы сцеплены с выделенным миром, как буквы в кроссворде.

Как голый в колючках, ты резкостью сжат до упора,

швырни иголку через плечо - она распахнется, как штора,

за нею - в размыве - развертка и блеск пустыря,

откуда душа возвращается на запах нашатыря.

Временная координата фотомира - выдержка. Она означает, что вам отпущено столько времени, сколько света требуется для вашего проживания в кадре.

Шторка затвора, пробегая мимо отверстия объектива, слизывает с предмета уже ставший прошедшим слой времени. Все: не станет "времени, времен и полувремени", как сказано в Апокалипсисе.

Но где режиссер в этом театре? Мы располагаем светом как драматической силой, символизирующей дозировку добра и зла в мире. Условия сценического пространства заданы. Время действи размечено. Вызовем режиссера на сцену.

Мой погодок М. был таким фотографом собственных режиссерских решений. Он дурел от запахов пудр, губных помад, холодных манекенщиц и т.п., почти как Хельмут Ньютон. Он заводился от запахов черных кожаных футляров, где в пурпурном бархате млели камеры, Когда он щелкал затвором навскидку, в нем появлялось изящество филателистического пинцета, и он дышал своей гофрированной аппаратурой. Пятнадцать лет назад, на заре своей фотоюности, ему было сложно и опасно подыскивать себе "модель дл сборки" (Х. Картасар), - денег не было, девочки жеманничали и сплетничали, КГБ следил за будущим гаремом и распространением самиздата, а М. не желал снимать натюрморты и пейзажи. Сейчас конкурсы красоты легализовали прекрасное в женщине, подняли в цене умение созерцать и переживать без жлобства эталон, привели де-факто к де-юре. Мисс автоматически поднимают престиж фотоискусства, которое таковым недавно в России вообще не считалось, фотография до сих пор не имеет статуса академической дисциплины. В семидесятые годы разделялось понятие "благородной" фотоработы и "халтурной", для рекламы, потому что реклама была государственным, насквозь подцензурным делом. У старика Брежнева, наверное, бы уши завяли, если бы его пуганули какими-то мисс, и уж совсем представимо, что бы он произнес по простоте сердечной.

М. немедленно встретился с понятием подобий именно в фотографии, однако эта философская задача предстала ему с самой прозаической стороны. Сперва он уговорил фотографироваться одну девушку, затем другую, потом оказалось, что они родные сестры-близнецы, что и было использовано в сценарном отделе КГБ, где придумали устроить очную ставку с сестрами в присутствии обольстителя. В результате фотограф загремел в сумскую глубинку преподавать в школе, не окончив университетского курса, без диплома, - пока одумается.

Я посещал своего друга в ссылке. Он учительствовал, жил в развалюхе, соседствовал с преподавательницей русского языка, которая учила его деревенским навыкам хозяйствования и сердобольно относилась к странностям фотографа. Однажды я заявился к нему на закате после изнурительного автостопа и не застал приятел - он мотался по окрестным хуторам на допотопном "ижаке", Соседка, узнавшая меня по фотографиям, пригласила к себе в дом, накормила и уложила на глубочайшую перину, пахнувшую гусями. Комната была заставлена фарфоровыми статуэтками балерин и охотников. Наутро вернулся М. и потянул меня в свою лабораторию, она же и съемочная площадка, она же и хата под соломой. Внутри было мутно, слоился сиреневый дымок, на тяжелом столе мерцали безразмерные бутыли, каких теперь и в помине нет, мечта провинциального кубиста, доморощенное стекло, кривящееся, как диктор на экранах первых советских телевизоров. Было ощущение, что Вий уже побывал здесь. На скамьях сидели люди, некоторые со стаканами в мертвых руках. Голая девица в крапинку висела на потолке, вцепившись зубами в потолочную балку, за которую были засунуты несколько старинных австрийских ножей, видно привезенных сюда из Западной Украины. Я не тотчас включился в эту постановку, симуляцию. Только манекены. Манекены - и только. У одного не было головы, он грезил в расстегнутых штанах, заправленных в лопнувшие сапоги. Фигуры М. сконструировал из какого-то легкоплавкого пластика, удобного для ваяния в горячей воде.. Выглядели они супернатурально... 'Мне здесь скучновато, вот я и поналепил эту тусовку", - заметил фотограф и позвал посмотреть новые слайды, иллюстрирующие дантовский Ад. Затея явно удалась, меня пробрал холодок, и мы выпили по глотку из пыльной заначки. Это были постановочные снимки со множеством экспозиций, где вещи были "вживлены" друг в друга без швов и пересечений, без потери изначального качества. Пленка снималась недоэкспонированной, частично проявлялась, высушивалась и снова экспонировалась. Впрочем, кухня эта мне в точности не известна.

На натуре обычно М. щелкал свой невинный школьный класс, где по сюжету девочки часто переходили ручьи, приподнимая подолы, читал им Священное писание на припеке, - снимал так, что кадры соприкасались тематически с сюжетами набоковской "Лолиты" которой дружно бредило мое недоученное и нахватанное поколение. После восьмилетки сельские девчата и парубки пополняли ПТУ областного города, куда их везли "Жигули" родственников. Дл сравнения М. демонстрировал мне лица выучеников до и после проведения года в городе. Лица отроковиц получали базарно-вульгарное выражение, а лица отроков ничего не выражали.

Еще было среди новых снимков множество автопортретов. Что такое создание и поиск двойника? Угадывание ли будущего, подбор дополнения к настоящему? Галате или Голем? Или рискованная тяга к осознанию своих инкарнаций? Мир охотно идет на удвоение, поэтому и чаще задумываешься о его уникальной неделимости, чем о кратности. С тем же фотографом случилась и другая история, напоминающая его собственный тип работы в фотографии. Однажды на побережии Тихого океана он познакомился со смазливой и податливой женщиной, немножко очумел от воздуха, рыбы и ананасов, превращаемых в достоинства своей подруги. Камера работала бесперебойно, но настало время прощания: "В Москву, в Москву!" Милая подруга проводила заезжего артиста до аэропорта. После регистрации оставалось еще какое-то время, парочка распивала последнюю водку, как вдруг их охватило желание продолжить совместную жизнь немедленно, пока хватало времени до таможни и трапа. Но где, куда? Самым подходящим местом оказались бесхозные склады перед летным полем. Так. Через 8 часов началась мучительная петлистая посадка на Домодедово. И тут фотограф сообразил, что, собственно, в Москве в поздний час делать нечего, а хотелось продолжить, и по приземлении, набрал телефон своего домодедовского приятеля, владельца большой дачи. Оказалось, что там шпарит пир и веселье, и что М. - желанный гость с его рыбными тихоокеанскими образцами. Хорошо. В застолье маэстро встречает свою давнюю знакомую, вспыхивает и отчаянно проводит с ней время на чердаке как бы в пользу прошлой страсти.

Когда М. через спутанные волосы своей партнерши глянул на часы, получилось, что он владел двумя женщинами почти одновременно, учитывая сужающуюся разницу временных поясов, если двигаться от Владивостока к Домодедово. Таким образом, наследственная информация М. как бы размазалась по одной пятой глобуса. Это лэндарт, магия двойничества, или художник оказался в плену собственного двойного фотомира?

Фотография никогда не была связана творчески с реализмом, с бытом, что полощется в скуке данностей и расписаний. Фотография имеет провидческую функцию, как сон. Она заглядывает за границу жизни, она - оглядка Орфея, поэтому лучше разорвать фотографии, если не хочется слишком много знать о предстоящем.

И меньше всего о своем будущем знает мисс-фото. Она сама для многих повод для гаданий, предчувствий и нескрываемых надежд.

А.Т.