Опыт и дар

Леонид Левит — это не просто выдающееся творчество, это, прежде всего, состоявшаяся судьба человека, тип которого в мире определяется как "selfmade man".

В исходных данных молодости — ни грана удачи.

Обстоятельства были "в один голос" против какого бы то ни было сущностного раскрытия личности. И, тем не менее, в жизни Леонида Левита совершилось самопознание и сущностное самораскрытие: им был открыт в себе дар и пройден творческий путь в служении этому дару.

...Вначале были двадцать лет сменной жизни заводского рабочего... жизни, в размеренные окошки которой не заглядывал и редкий лучик перспективы. И было до ярости упрямое самообразование. Не ради какой-то житейски-конкретной цели, не ради диплома или рабочего места, — просто из интереса к сущностям. Это не было самообразование в узком профессиональном смысле. О профессии тогда ещё и не мечталось. Это было целоличностное приобщение к сокровищу духовной культуры — философии, классической музыки, изобразительных искусств, то есть той общечеловеческой сферы, которую кратко определяют как гуманитарную.

В конце пятидесятых Леонид Левит стал членом Киевского фотоклуба.

Первая фотокамера, первые работы. Его не очень жаловали фотолюбители, потому что он слишком быстро рос. Может быть, они были бы терпимей, если бы один раз задались вопросом "куда?". Они бы поняли, что это не "ещё один выскочка" среди них, а совсем другое... совсем другой, и другую цель ставящий. За его быстрым ростом скрывалось не "хобби", а осознанное призвание, напряженно искавшее пути к осуществлению.

Несколько выставок, несколько призов за лучшие портреты, — и фотоклуб скрылся за поворотом. Левит стал профессионалом, хотя и это не было целью, а лишь средством.

Психологический портрет, то есть космос человеческого лица, — вот цель Леонида Левита.

Ради этой цели он готов был идти и шёл, порой, окольными путями. Согласился, например, на работу фотографа театральной рекламы, потому что это открывало возможность создания портретных галерей актёров. Фотостудия в чемодане, камера на плече и тяжёлый фотоштатив в руке — это не одна-две поездки, а несколько командировочных лет. С моей точки зрения — это мужество, это то самое "умение хотеть", о котором Тургенев говорил: "Умей хотеть и ты будешь свободен!".

В новом сражении с обстоятельствами (а годы театральной фоторекламистики были настоящим сражением!) художник упражнял руку и глаз, ожидая возможности целиком сосредоточиться на главном — павильонном психологическом портрете. Такая возможность представилась, ив 1971 году Левит открыл в центре Киева фотосалон "Портрет". Там он и работал с неизменным успехом вплоть до наступления эпохи крушений, которая непосредственно последовала за тем, что условно именовалось "перестройкой".

Сегодня уже не только можно, но и нужно говорить о художественном наследии Леонида Левита, хотя художник жив, здравствует и продолжает свой диалог с жизнью, а значит последнее слово ещё не сказано. Наследие Левита или то, что сам он называет "коллекция", есть огромный пантеон лиц, охватывающий все срезы общества от людей простого физического труда до творческих гениев эпохи. В его "коллекции" есть портреты тех, кто приходил к нему, и тех, кого он искал сам, считая своим духовным долгом запечатлеть их лица и выразить через портрет своё восхищение ими. Причём среди

этих последних не только выдающиеся творческие личности, но и совершенно "рядовые" люди, в лицах которых художник разглядел печать человеческой незаурядности.

Художественные приёмы Левита сложны — он лепит модель световой системой, включающей до пяти источников света. Отправные точки его портретной эстетики абсолютно надёжны — Рембрандт, Веласкес, Ван Дейк. Реже — Хальс.

Психологический свой метод художник называет "режиссёрским", самой дерзостью определения (ведь большинство людей с фотокамерой в руке понимают фотографию, как искусство подглядывания)... самой дерзостью определения акцентируя неслучайность, преднамеренность, постановочность своих портретов.

Суть "режиссёрского" метода "проста".

"Поставить" психологический портрет — значит заставить модель в короткое время сеанса сделать не столько даже наружно (поза, ракурс, направление взгляда), сколько, главным образом, внутренне (общее состояние раскованности, устремлённость мысли и чувства, сосредоточенность на извлекаемом из сокрытости твоего внутреннего мира) то, чего хочет художник, то есть — исполнить чужую волю, не почувствовав её как насилие над собой, ибо малейшее ощущение насилия есть конец всякой психологической искренности. Это означает, что художник-портретист должен буквально расплавить модель, обворожить её, "охмурить" собственной предельно сфокусированной харизмой, а потом держать в этом расплавленном состоянии полного доверия и открытости на всём протяжении сеанса.

Умей соответствовать своей модели, расположи её не только к искренности, но и к энергообмену, который называется сотворчеством, потом успей, не дав модели "остыть" в фиксированной позе, найти для неё световое решение, а лучше несколько, потому что всякое лицо несёт в себе больше чем одну формулу световой интерпретации — вот, собственно говоря, и вся философия фотопортрета. Остаётся добавить, что моделью может быть кто угодно — от крестьянина или рабочего сцены до кинорежиссёра, учёного или композитора, а время знакомства измеряется вежливым приглашением: "Заходите, пожалуйста... садитесь!"

Режиссёрский метод предполагает у художника-портретиста, а у фотопортретиста в особенности, такое редкостное сочетание природных свойств с выработанными качествами, что почти совершенно бесперспективен педагогически, ибо сверх всего, чему можно научить, — это прежде всего некая необъяснимая харизмо-энергетическая спонтаника. Искусство постановочного психологического фотопортрета есть один из пределов художественной глубины и виртуозики. Это поистине магия... прежде всего магия виденья. Модель надо увидеть, угадать! И угадать сразу во всей целостности её психо-физического и духовно-нравственного образа, чтобы потом истратить короткое время одного-единственного фотосеанса (как правило, не более получаса) не на изучение, а на тяжелейший процесс раскрытия и извлечения под свет софитов того, что было увидено сразу, но что портретируемый далеко не сразу и не всегда охотно готов открыть портретисту.

Левит видит.

Его взгляд остр, как хирургический инструмент.

Такой взгляд принято называть беспощадным, хотя в том ли пощада, чтобы глядеть в лицо человеку и ничего в нём не видеть?

Левит видит не только темпераменты и даже не только характеры, что гораздо сложней.

Левит видит судьбы.

Поэтому лица, запечатленные им в кадре, есть в полном смысле лица его героев. На этих уровнях портретной проницательности художник уже не просто соглядатай, не только свидетель, но и предсказатель, а значит, соавтор судьбы, ибо судьба — это не одни шрамы прошлого, это и предчувствие будущего.

Святослав Рихтер на портретах Левита не только титан, романтический гений, не только неотразимый маг захватывающей музыкальной воли, — то есть не только всё то, чем великий пианист уже был в годы своего расцвета и первого всемирного признания, — но и трагический герой, одинокий и в чём-то самом сокровенном глубоко непонятый человек, требовательность которого к себе настолько превышала все мыслимые и немыслимые его достижения, что заставила в конце жизни сказать: "Я себе не нравлюсь, вот и всё...".

То, как смотрит в мир Дмитрий Шостакович с портрета Левита, совершенно выходит за рамки привычных портретных характеристик. В этом взгляде не только вселенский масштаб личности гениального композитора и не только страшное прошлое Советской России, пережитое Шостаковичем, музыкантом и человеком. В этом взгляде ещё и пророчество о тёмных временах, постигших Россию сегодня, когда великого художника уже давно нет.

Портрет народной художницы Марии Примаченко — это не просто образ сильной и самобытной художественной натуры, это ещё и боль целого народа, боль прошлого и будущего, ибо ни будущее людей земли, ни — самой земли не внушает сегодня радужных надежд.

Левиту удалось заглянуть в судьбы самых ярких своих портретных персонажей. Черпнув вдохновения от моделей, художник сумел и самим моделям передать что-то от своего художнического энтузиазма... что-то, что разомкнуло лица в мир будущего, которого они ещё не могли знать, но которое уже знало их.

Конечно, таких образов-пророчеств в "коллекции" Левита не слишком много. Тут нужны были особые лица, чрезвычайные экзистенциальные встречи, которых в жизни всегда наперечёт. Но то, что встречи эти и эти шедевры смогли возникнуть, свидетельствует о том, что не только глаз и изобразительный дар художника были отточены в творческом опыте, но и целоличностно, то есть возможностями духовной перцепции и духовного выражения он соответствовал тем немногим, но провиденциальным встречам. А это ведь и есть зрелость дарования — быть готовым к сотворению шедевра.

Куда больше в "коллекции" Леонида Левита портретов масштаба индивидуальной судьбы, глубоких и разнообразных, нередко скорбных и трагических, касающихся предельных экзистенциальных глубин. Ему удалось создать образы (равно мужские и женские!) такой человечески притягательной силы, такой внутренней красоты, которые раз увиденные не подлежат забвению. Это и портреты людей творческой элиты — великого музыканта и педагога Генриха Нейгауза, композитора Арама Хачатуряна, певиц Зои Гайдай и Тамары Калустян, иллюзиониста Эмиля Кио, артиста Юрия Лаврова, композиторов Вадима Гамаляки и Михаила Зива; и портреты совсем простых людей, анонимность которых, впрочем, не препятствует ни глубине ни силе сконцентрированных в их лицах переживаний.

В "коллекции" Левита есть портреты, совершенно определённо образующие сатирический ряд. Это портреты-разоблачения — не карикатуры и даже не шаржи — но именно жесткие и остро психологические портреты-приговоры.

Есть у Левита и образы прекрасных молодых женщин, звучащие тонким и возвышенным переживанием красоты, есть и множество ярких детских портретов, а ведь детей снимать не только легче, но и гораздо трудней, чем взрослых. Дети раскрываются с обезоруживающей полнотой и непосредственностью, но с ними невозможен компромисс. Если ребёнок тебе не поверил сразу, ты уже не вытащишь его из ракушки смущения и замкнутости.

Как художник Левит интересуется всем миром, не ограничивает себя неким излюбленным психологическим типом. Он любопытен и в высшей степени способен к художническому удивлению, поэтому его "коллекция" есть в целом образ окружающего его человечества. Лучшие его портреты, вне всякого сомнения, принадлежат абсолютному достоянию художественной культуры.

Встречи с интересными лицами происходят у художника не только в его студии, но и в самых разнообразных ситуациях жизни, застают его в путешествии или на прогулке, где он не может диктовать обстоятельствам свою художественную волю, но, наоборот, обусловлен волею обстоятельств. Однако и здесь художник не полагается на "авось" репортажного метода, не палит бесполезными очередями кадров в направлении модели, чтобы потом (может быть?!) обнаружить среди множества "промахов" одно приблизительное "попадание". Он остаётся верен себе, то есть режиссирует то единственное, что в такой ситуации способен режиссировать, — момент. Режиссировать момент — это значит, увидев и сразу постигнув примечательность модели, дождаться наилучшей комбинации композиционных, световых, психо-мимических условий и запечатлеть их в высшей точке сфокусированной экспрессивности. В натурном портрете всегда содержится больший риск неудачи, ибо момент летуч, а на устойчивое психологическое состояние модели здесь рассчитывать не приходится. Тем не

менее, у Левита, несмотря не его абсолютную преданность студийному режиссёрскому методу, есть целый ряд замечательных по остроте найденности (не схваченности, ибо это не репортаж! а именно найденности) натурных типажей, которые не уступают его лучшим камерным портретам и вне всякого сомнения принадлежат абсолютному достоянию художественной культуры.

Сегодня у художника уже довольно много учеников — он даже создал и ведёт целую школу камерного портрета, однако, как всякая экстраординарная художественная личность, Левит неповторим и таковым останется. Могучая убедительность его творческого метода не создаёт рационально усвояемой методы, ибо то, чем он оперирует в своём творческом процессе, есть неделимый сплав рационального и харизматического, то есть приобретённого в опыте и врождённого.

Рациональное есть опыт — врождённое есть Дар.

Опыт передаваем — Дар уникален.

Опыт фотохудожника и Дар человековеда, — секрет раскрывателя тайны человеческого лица, — вот это и есть то единство, из которого возник и совершился неповторимый духовно-эстетический феномен Леонида Левита.

Ирина Соловей

Из книги Леонид Левит "Крупный план", К. "ФАДА", 2002